Сайт жителей города и района
Катайск - это мой город
Гость · Регистрация · Вход
ОБЪЯВЛЕНИЯ НА САЙТЕ  ***  ***



Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Зарегистрировано на сайте:
Всего: 466
Новых за месяц: 0
Новых за неделю: 0
Новых вчера: 0
Новых сегодня: 0

Из них :
Админы: 1
Помощники админа: 1
Техподдержка: 1
Модераторы: 1
Общительные: 121
Наблюдатели: 84
Пользователей : 247
Неподтвержденные: 10

Логин:
Пароль:

Помощь сайту


Катайск - это мой город



Погода

Гороскоп
гороскоп
- VI -

Охоня высидела в бане целых три дня и все время почти не ела. Да и нечего было есть. Только старец Спиридон сжалится иной раз и принесет какую‑нибудь корочку.
– Эй, Охоня, што ты все молчишь? – спросил старик.
– Тошно… отстань…
– Эх, девонька, неладно твое дело, а поправить нельзя: пролакомила свою честь девичью на воеводском дворе.
– А што мне было дожидать?.. Хоть час, да мой… Было бы в чем покаяться да под старость вспомнить.
– Девка, молчи!..
– И то молчу… А ты не спрашивай без пути. Говорят тебе: тошно.
– Грех‑то какой ты на душу приняла, а? – брюзжал Спиридон. – Ты подумай только, грех‑то какой…
– У девки один грех, а ты осудил, – грех‑то и вышел на тебе. Помру, ты же замаливать будешь.
– Ну и девка! – удивлялся Спиридон. – Ты как должна бы себя содержать: на голос реветь… А то молчит, как березовый пень.
– Может, плакать‑то не о чем. Надоел… уйди.
Старец Спиридон только вздохнул. Ну, и чадушко только зародилось у дьячка. Того гляди, еще что‑нибудь сделает над собой. А Охоня действительно сильно задумывалась: забьется в угол и по целым часам не шевельнется. Думает‑думает, закроет глаза, и кажется ей, точно она по воде плывет. Все дальше, все дальше, а тут обомрет сердце, дух захватит, и она вскочит как сумасшедшая. Страх нападал на нее по ночам. Все какие‑то шаги слышатся, а потом знакомый сердитый голос спрашивает: «А, ты вот где!» Хочет Охоня крикнуть и не может. У самой руки и ноги трясутся, пот холодный выступает. Ах, как страшно, как горько, как обидно! Всю‑то свою девичью жизнь вспоминает Охоня, как она у бати жила в Служней слободе, ничего не знала, не ведала, как батю в Усторожье увезли, как ходила к нему в тюрьму… А там в окно глядели на нее два соколиных молодецких глаза, – глядели прямо в душу, и запал молодецкий взгляд. Горячие девичьи сны грезой прошли, а потом все повернулось по‑другому. Очень уж не поглянулось Охоне обительское послушание: убежала она к старому да корявому воеводе. Стыдно ей было сначала, а больше того муторно. Ласковый был к ней Полуект Степаныч, и боялась она, когда он к ней подходил. Припадочный какой‑то старичонка, а размякнет – не глядели бы глазыньки. Туда же – целоваться лезет, сторожит, заглядывает… Смешно даже было, когда Охоня, случалось, прогонит его, а воевода сядет и заплачет, как ребенок малый.
– Сняла ты с меня голову, Охоня, а теперь гонишь… Молодого тебе надо. Скучно со стариком…
В другой раз Охоня и пожалеет воеводу, приголубит, засмеется, и воевода повеселеет.
Да, было всего, а главное – стала привыкать Охоня к старому воеводе, который тешил ее да баловал. Вот только кончил скверно: увидел игумена Моисея и продал с первого слова, а еще сколько грозился против игумена. Обидно Охоне больше всего, что воевода испугался и не выстоял ее. Все бы по‑другому пошло, кабы старик удержался.
А воевода тоже думал и передумывал об Охоне все эти три дня. Старик даже плакал, запершись у себя в опочивальне. А когда ему принесли с подворья весь дареный Охонин наряд, воевода затрясся, припал головой к парчовому сарафану и зарыдал. Все прислала назад, ничего не оставила, кроме перстенька с яхонтом. Такое лютое горе схватило воеводу, такое горе, что хуже и не бывает. Пробовал он было подослать на подворье верного раба, писчика Терешку, но тот вернулся, почесывая бока, – больно дерется игуменский посох… А через три дня игумен взял у воеводы нарочитую колымагу и отправил в Дивью обитель за воеводшей. Повесил седую голову Полуект Степаныч, закручинился… Молодая‑то радость вспорхнула, и нет ее, а воеводшу не скоро‑то избудешь. Возвратится из обители, поселится и будет жить, как бельмо на глазу. Эх, Охоня, Охоня!.. Эх, старость проклятая!.. Одного не знал воевода, что в колымаге отправлена была и Охоня, под крепким караулом. Ее прямо должны были привезти в Дивью обитель и посадить в затвор, как сидела инокиня Фоина.
Утешался Полуект Степаныч только травником, да и то приходилось пить одному, – ни игумен, ни Гарусов не принимали даже стомаха ради. Выпьет воевода, задумается, а у самого слезы катятся.
– Ну, будет тебе дурить! – бранил его игумен. – На старости лет натворил того, што и подумать‑то нелепо. С лукавою плотью нужно бороться и нещадно ее терзать.
– А ежели меня дьячок испортил? – оправдывался воевода. – Я‑то знаю хорошо, как все это дело вышло… Вот как испортил: не успел я глазом мигануть. Какие он мне слова‑то говорил?.. Ох, горюшко душам нашим!
– Ну, это уж ты врешь! – спорил игумен, стукая посохом. – Дьячок просто дурак, а ты дурака слушал… Я вот его на цепь прикую, как только выворотится из орды. Сколько ни погуляет, а моих рук не минует.
– Теперь ты не удивишь его ничем, – посмеивался Гарусов. – После моей науки нечему учить… Сам дьячок‑то мне говорил, что у вас в монастыре только по губам мажут, а настоящего и нет.
– Ну, ты уж тово, как медведь, – ворчал воевода. – Зачем насмерть‑то забивать крестьянишек?
– А ежели они не хотят задатков отрабатывать?
– Помалкивай, Тарас Григорьич… Знаем, што знаем, а промежду прочим дело твое, ты и в ответе.
Гарусов был скучный такой и редко вступался в разговор. Сидит, молчит и вздыхает. Забота у него была о своем деле. Что‑то там творится?.. Плохо место, когда свои работники поднимутся, а приказчикам без него не управиться. Сколько уже теперь времени‑то прошло… А ведь все там осталось, на Баламутском заводе да на руднике. Разорят вконец, ежели казачишки захватят все обзаведение. Поправлять поруху хуже, чем заново строиться. Эх, плохо дело… А начальство ничего не хочет помочь, да и силы нет. Вот ждут в Усторожье со дня на день рейтар и драгун из Тобольска, а о них ни слуху ни духу. Улита едет, когда‑то будет. И все так у начальства: схватятся, а дело уже сделано.
А время‑то как летит. Вот и осень миновала, и первый снежок пал. Мерзлая земля гудит под конским копытом, как стекло. Яровая покрылась льдом. Сиверком начало подувать. А у Гарусова даже шубы своей нет. Пришлось взять шубенку у воеводы и в чужой щеголять. Тошно Гарусову: бродит он по Усторожью как неприкаянный и все смотрит в свою сторону. Заберется на башню и смотрит, как по степи гуляет сиверко да сухой снег подметает. А потом стыдно делается Гарусову, когда он с игуменом Моисеем встретится: оба бежали. Воевода, когда немножко отошел от своей лихоты, стал травить гостей. Нет‑нет да и завернет кусательное словечко, а гостей коробит.
– Хорошо, што вы вовремя помирились, – язвит Полуект Степаныч. – А то делились, делились, никак разделиться не могли… Игумну своего жаль, а Гарусов чужое любит.
– Кто старое помянет, тому глаз вон, Полуехт Степаныч. Вот што ты заговоришь, когда воеводша Дарья Никитишна из обители выворотится.
– А ежели на меня напущено было? Да ты, Тарас Григорьич, зубов‑то не заговаривай… Мой грех, мой и ответ, а промеж мужа и жены один бог судья. Ну, согрешил, ну, виноват – и весь тут… Мой грех не по улице гуляет, а у себя дома. Не бегал я от него, не прятался, не хоронил концов.
– Так, так, – повторял игумен. – Хороший ты человек, воевода, когда спишь. А днем‑то мы тебя што‑то немного видим. Вот и сидим у тебя да ждем погоды. Засилья нам не даешь, а то и мы бы выворотились к своим местам…
– Ужо по заморозкам рейтары придут, – отвечал воевода. – Они теперь на винтер‑квартирах… Мне и то маэор Мамеев засылку делал… Тоже приказу ждут. Неведомо еще куда их пошлют. А вас и без рейтар ущитим… Тоже видали виды…
В Усторожье приходили беглецы с линии и приносили невеселые вести. Смута росла, как пожар. Теперь уже все было охвачено: и бывшая монастырская вотчина, и южные заводы, которые были в Оренбургской губернии. Воровские люди заняли весь Яик, а потом разошлись по казачьим станицам на Ую. А там башкиры поднялись. У них свой батырь объявился. Тесное житьишко везде, народ разбежался куда глаза глядят, а помощи ниоткуда. По станицам гарнизоны сами сдаются самозванцу, а попы даже с крестом встречают и на ектеньях поминают царя Петра Федорыча.
– Что же это будет‑то? – спрашивал Гарусов, наступая на воеводу. – Где же начальство‑то? Чего оно смотрит?..
– А вы сами виноваты, – объяснял Полуект Степаныч. – Затеснили вконец крестьян, вот теперь и расхлебывайте кашу… Озлобился народ, озверел. У всякого своя причина. Суди на волка, суди и по волку… А главная причина – темнота одолела. Вот я, – у меня все тихо, потому как никого я напрасно не обижал… У меня порядок.
Похвастался воевода, а тут как раз писчик Терешка сбежал к мятежникам да еще подбросил на воеводский двор «противное» письмо, в котором всячески обзывал старого воеводу и грозил ему выдергать по волоску всю «поганую бороденку».
– Что же, не кормя, не поя, ворога не наживешь, – грустно заметил Полуект Степаныч.
Побег Терешки обозначал, во‑первых, близость поднимавшейся грозы, а во‑вторых, то, что и в Усторожье не все было спокойно и что существовали какие‑то тайные сношения с неприятелем. Полуект Степаныч сразу встряхнулся и принялся за дело. Он осмотрел вал и ров, деревянные стены с надолбами, рогатки, башни, ворота, привел в известность воинский снаряд и произвел смотр своей команде. Старик сам подтянулся, вспомнив былые походы в «орду» и сторожевую службу по линии. Городские жители тоже готовились к предстоящему сидению, потому что и зима велика, а народу набежит со всех сторон достаточно. А тут подметное письмо нашли на паперти собора и другое в судной избе. Это был – «именной указ самодержавного императора Петра Федоровича Всероссийского и проч., и проч., и проч.», в котором говорилось: «Как деды и отцы ваши служили, так и вы мне послужите, великому государю, верно и неизменно, до последней капли крови. А когда вы исполните мое именное повеление и за то будете жалованы крестом и бородою, рекою и землею, травами и морями, денежным жалованием и хлебным провиантом, и свинцом, и порохом, и вечною вольностию. И повеление мое исполните со усердием. Ко мне приезжайте, то совершенно меня за оное приобрести можете к себе мою монаршескую милость; а ежели вы моему указу противиться будете, то вскорости восчувствовати на себя праведный мой гнев. Власти всевышнего создателя нашего и гнева моего избегнуть не может никто, – от сильныя нашея руки защищать не может». Дальше следовала именная подпись: «Великий государь Петр Третий Всероссийский». В народе, вероятно, такие возмутительные листы ходили еще раньше.
Возмутительные листы были прочитаны в воеводском доме соборне[]. Воевода только покачал головой, рассматривая тот лист, который был подкинут в судную избу.
– Терешкина рука, – проговорил он со вздохом. – Ах, сквернавец!..
– А это дьячкова рука, – уверял игумен Моисей, разглядывая другой лист. – Напрасно ты его до смерти не замучил, Тарас Григорьич… Хорошим ремеслом занялся, нечего сказать. Повесить мало… А что же наша воеводша не едет?
– Пора бы ей быть дома, – смущенно заявлял воевода. – Не попритчилось ли какого дурна на дороге, не ровен час!..
В сущности, воевода думал про себя, что как бы хорошо вышло, ежели бы бунтовщики порешили его воеводшу, а он остался бы вдовцом. Время бурное, и все может быть. Прямо он этого не высказывал, но про себя согрешил, подумал. И жаль воеводшу, пожалуй, и хорошо бы пожить на своей полной воле. Воеводша приехала совершенно неожиданно ночью, когда ее никто не ждал. Колымага прилетела к городским воротам на всех рысях, спасаясь от погони. Ударили тревогу, и всполошился весь город. Оказалось, что колымагу остановили пять вершников еще на Калмыцком броду, чуть не в виду Прокопьевского монастыря. Первый, кто заглянул в колымагу, был Терешка‑писчик. Дарья Никитична вся обмерла со страху, ожидая неминучей смерти, но Терешка ограничился только тем, что обыскал ее и забрал кошелек да разную ценную рухлядь.
– Терешка, побойся ты бога, – взмолилась воеводша.
– Это вы побойтесь теперь бога‑то, а мы достаточно его боялись, – с холопскою наглостью ответил Терешка. – Поклончик воеводе… Скоро увидимся, и то я уж соскучился.
Из других вершников[] напугал воеводшу рослый молодой детина в бараньей шапке с красным верхом. Он, видимо, был за начальника. Заглянув в кибитку, молодец схватил уже воеводшу за руку, но Терешка его остановил:
– Оставь, Тимошка… Старуха добрая, и воевода по ней соскучился. Пусть порадуется, што старушка благополучно доехала.
По всем приметам, это был Тимошка Белоус, тот самый беломестный казак[14], который сидел за дубинщину в усторожской судной избе и потом бежал. О нем уже ходили слухи, что он пристал к мятежникам и даже «атаманит».
– Посмеялись они над нелюбимою женою, – жаловалась воеводша. – Ну, да бог их простит… Чужой человек и обидит, так не обидно, а та обида, которая в своем дому.
Воеводша встретилась с мужем, как и следует жене: вида никакого не подала, что сердится или обижена. Воевода порядком струхнул и немного совестился. Оба вместе думали одно и то же: напущена беда со стороны. Старуха обошла свои покои вместе с игуменом Моисеем и попросила окропить их святою водою, чтоб и духу от недавней нечисти не осталось. А потом, как ни в чем не бывало, стала рассказывать привезенные новости. Воровские люди уже завладели Баламутским заводом, контору сожгли вместе со всеми бумагами, господский дом разграбили, а на фабрике стали лить чугунные ядра да пушки. На медном руднике затопили все шахты и освободили колодников, а приказчиков перебили. Народ ходит пьяный. Приставов и уставщиков перевязали и мучат всякими муками.
– Похваляются Прокопьевский монастырь взять, – рассказывала воеводша, покачивая головой. – На монастырскую казну зарятся… А потом, говорят, и Усторожью несдобровать.
– А про дьячка Арефу не слыхать? – полюбопытствовал Гарусов.
– Как же, пали слухи и про него… Он теперь у них в чести и подметные письма пишет. Как‑то прибегала в обитель дьячиха‑то и рекой разливалась… Убивается старуха вот как. Охоньку в затвор посадили… Косу ей первым делом мать Досифея обрезала. Без косы‑то уж ей деваться будет некуда. Ночью ее привезли, и никто не знает. Ох, срамота и говорить‑то… В первый же день хотела она удавиться, ну, из петли вынули, а потом стала голодом себя морить. Насильно теперь кормят… Оборотень какой‑то, а не девка.

----------------------


Архив газеты "Знамя"

ДК с.Петропавловское

Районная библиотека

Ильинский хор

Статьи
[Культура Образование]
История районной библиотеки (0)
[От острога, до революции]
Переплетение судеб (0)
[Культура Образование]
Хор русской песни Ильинского СДК (2)
[Зауралье]
Красная книга Курганской области (растения) (0)
[Катайск торговый]
Как воспитывались купеческие дети (1)

Телефонный справочник

Транспорт


Официальные сайты
  • Сайт Президента РФ
  • Сайт Государственной Думы РФ
  • Правительство Курганской области
  • Курганская областная Дума
  • ГУ МЧС России по Курганской области
  • Администрация Катайского района
  • Администрация города Катайска
  • Центральная районная больница
  • ТП УФМС в Катайском районе
  • Катайский районный суд
  • Судебный участок №9
  • Судебный участок №10
  • Районный краеведческий музей
  • МУ "Управление образования"
  • ДК с.Петропавловское
  • Сайт МКОУ "Боровская СОШ"
  • Дошкольные ОУ
  • Детский сад "Сказка"
  • Детский сад "Тополёк"
  • Детский сад "Алёнушка"
  • Детский сад "Берёзка"

  • РадиоTV-онлайн
    Рейтинг@Mail.ru
    При полном или частичном использовании материалов ссылка на сайт "Катайск - это мой город" обязательна
    Copyright kataisk-zayral.ucoz.ru © 2017      Создать бесплатный сайт с uCoz   
    Вверх страницы

    Вниз страницы